ep
elena preis
ГАЛЕРЕЯ
ОБ АВТОРЕ
ТЕКСТЫ

 

 

 

ВЛАДИМИР ЯКОВЛЕВ - Всё, что сохранилось в памяти о встречах с ним.

Е.Прейс


Бедный маленький Володя, он ведёт борьбу с огромным чужим

миром – карлик и гигант одновременно. М. Гробман

«Левиафан. Дневники 1963 -1971годов.», Новое литературное

обозрение, 2002г

.


С Владимиром Яковлевым меня познакомил мой однокурсник Виталий Панов, как мне кажется, в 1965году. После окончания Менделеевского института, мы работали в институте Электрохимии АН СССР. Сначала я увидела работы Яковлева в доме Виталия и его жены, также нашей сокурсницы - Светы Никольской (о ней ещё речь впереди в связи с В.Я.) Листочки бумаги, иногда в клеточку, были прикреплены к обоям. На них были казавшиеся детскими изображения трёх – четырёх-лепестковых цветов .Были и абстракции. Виталий пригласил меня восхищаться этими работами. Особенно настаивал на их метафизичности. Должна признаться, что я была несколько обескуражена его восторгами, но, понимая свою неосведомлённость в то время в искусстве, к его похвалам отнеслась доверчиво. Виталий имел относительно более элитарное происхождение по меркам тех времён и, видимо, оказался подготовленным к восприятию этого совершенно необыкновенного художника, но мне это открылось несколько позже. К счастью, Виталий, поверив в мой интерес, пригласил вскоре посетить Яковлева вместе с ним.

Володя показал нам стопы работ (писал он в основном гуашью на бумаге –ватманских листах). Теперь не почувствовать напора энергии его живописи было уже невозможно. Яковлев предложил мне позировать для портрета. Польщённая, я согласилась. На самом деле, этот одинокий, больной художник был рад всякому общению и вовсе не редко делал подобные предложения своим гостям.

В условленный день я позировала Яковлеву. Работая, он близко приближал лицо к бумаге или к моему лицу, чтобы лучше разглядеть, трогал кистью нос. Работа, на мой взгляд, получилась неудачной: Яковлеву было свойственно писать по воображению. Тогда выходили великолепно скомпонованные фантастические живописные или рисованные углем образы. Внешнее сходство в любом случае не достигалось.

Именно во время этого сеанса я была подхвачена его живописным энтузиазмом, увлечена кажущейся лёгкостью создания (чего?), скажем, шедевра. Когда я уходила, Володя сказал с усмешкой, что он хотел бы, но не может сейчас мне ничего подарить, т.к. мама в соседней комнате и бдительно следит, (чтобы работы не выносились.) Тогда же я выбрала одну работу и заявила о своём желании её купить. Не смотря на невероятно малую цену, по которой продавались работы Яковлева в то время, для меня собрать эту сумму было не просто. Время шло, а я не забирала работу. Однажды Яковлев позвонил и напомнил. По моему ощущению тянуть дальше было неудобно: я собрала все деньги, сбегала, сдала несколько скопившихся бутылок и поехала за Цветком Яковлева. Так постепенно складывались наши доверительные отношения.

В дальнейшем мы иногда встречались. Яковлев звонил, говорил плачущим голосом, что ему скучно, и я приглашала его к себе на Речной вокзал. Он тогда ещё мог доехать самостоятельно. Я встречала его у метро. В.Я. обычно ждал меня с цветами (обязательно белыми - их он считал особенно красивыми) сжатыми в кулаке и уже изрядно помятыми, сломанными, выглядевшими всегда жалкими. Вид он имел при этом очень печальный, но трогательный. Однажды при встрече Яковлев сказал, что по дороге он видел девушку, одетую во всё белое. Это его чрезвычайно восхитило.

Пешком мы добирались до дома. Рисовали, обедали и на такси Володя один или в моём сопровождении возвращался домой. Вспоминаю, что однажды в такси он преподал мне такой урок: я спросила: «Володя, не понимаю всё же, что такое абстракция?» Мы ехали по вечерней обильно политой дождём Москве. Яковлев сказал: «Вот видишь дом», и указал на сверкающие огнями дома, «а вот отражения». И когда я посмотрела на развивающуюся симфонию красок, мне многое и навсегда сделалось понятным.

Как-то раз по просьбе В.Я. мы пошли в Третьяковскую галерею.

На него многое произвело большое впечатление: « Красная гостиная» Фалька, начал расхваливать и недоступный ему соцреализм Бродского.

Я возмущённо не соглашалась, и тогда разозлившийся Яковлев вскричал: «А ты никогда не напишешь такой красный цвет (как у Фалька)!»

Был случай, когда мы ехали на такси по Ленинскому проспекту, с. нами поравнялась машина. В ней рядом с водителем сидел Костаки (крупнейший московский коллекционер классического и нового авангарда). Он был похож на изваяние: тяжёлый, с невидящим, обращённым внутрь себя взглядом. Яковлев сказал: «Хороший человек Костаки, голову взглядом сносит». К этому времени В.Я. был уже несколько лет знаком с ним. И в самом деле, это был человек бескомпромиссный в своём желании овладеть тем или иным произведением искусства. И впоследствии В.Я. часто удивлял меня тонкостью и меткостью своих высказываний, и, по меньшей мере, никогда нельзя было услышать от него банальность.

Однажды я пришла к Володе с покупателем. Он писал цветы. На столе стоял основательно увядший букет. Некоторые гладиолусы были сломаны. Я высказала сожаление по этому поводу. Яковлев не согласился со мной: «Зато зубы не болят»,- сказал он, т.е. от совершенной красоты можно ощутить что-то похожее на зубную боль...

С Костаки я встречалась три раза. Один раз, когда В.Я. решил, что он поедет за деньгами, которые, как он считал, тот должен ему за купленные работы. Тогда К. жил ещё на Ленинском проспекте. Я видела ту часть коллекции, которая была размещена на стенах квартиры. В те времена работ таких авторов нельзя было увидеть нигде. Запомнились Кандинский, Попова, Древин. Кажется, К. дал Яковлеву немного денег, сославшись на то, что сейчас не может расплатиться полностью. Однако нас любезно угостили чаем. Ясно, что такое внимание оказывалось не всем посетителям в этом доме.

Другой раз я была с экскурсией архитекторов уже на новой квартире, где были объединены помещения на одной лестничной площадке. Это уже был маленький музей, где разрешалось принимать даже экскурсии, которые регистрировались в специальной книге. Этот человек умел как-то договариваться с советской властью.

Последняя встреча была в день рождения В.Я. Скорее всего это происходило в 1979 году, когда Яковлеву исполнилось 45 лет и, видимо, было решено отпраздновать его как юбилей. Общество было разнообразное. В гости приехали все знаменитые авангардисты - шестидесятники, друзья-поклонники. Был и Косатки с женой. Иногда Володя проявлял удивительную наивность: ещё до приезда Костаки Володя мне показал работу, которую он написал специально для подарка ему. В углу на большом листе ватмана, закрашенном окисью хрома, был нарисован чёрной краской маленький треугольник. Нет! Яковлев мог быть только самим собой. «Это понравится Костаки. Он любит авангард,»,-сказал он. Я выразила сомнение. Позднее, когда все сидели за столом, В.Я. вынес эту роботу и объявил о своём желании подарить её К.. Тот вежливо отклонил предложение и сказал, что потом сделает выбор сам.

Позднее, после застолья он отобрал несколько замечательных работ. Другие также могли выбрать одну две работы на память. Этот факт вызвал необыкновенное оживление. На сей раз, мама не препятствовала Володиной щедрости.

С Верой Александровной (мама В.Я.) я встречалась всего несколько раз.

Запомнился рассказ В.Стесина. Когда болезнь Яковлева обострялась, его помещали в больницу. Об этих ситуациях В.Я.говорил с усмешкой: « Меня скоро положат в больницу: на улице хочется дать кому-нибудь в рожу». Вот о такой ситуации Стесин рассказывал: «Ты бы видела, как она с сумками, на своих больных ногах спешит, поднимается по лестнице (в больнице)». Действительно, после её смерти Яковлев навсегда был помещён в пансионат для душевнобольных.

Были и смешные случаи. Однажды я была у Володи спустя порядочное время после написания им моего первого портрета. Вера Александровна в разговоре похвасталась: «У нас была родственница Кандинского. Володя писал её портрет. Такая некрасивая». Я сказала, что это, наверное, была я. Смущённая, она активно принялась отрицать. Яковлев сказал с обычной, обращённой куда-то внутрь себя усмешкой: « Это была она, мама».

Конечно, нет ничего удивительного в том, что Вера Александровна, не очень понимала искусство своего сына и, видимо, не совсем верила в здравомыслие покупателей. Однажды Яковлев показал мне новые работы, свои цветы, всегда удивительные, несущие какое-то тайное виденье, Эти же были обведены ровненьким кантиком. «Это обвела мама»,- сказал он с той же усмешкой. Видимо, Вера Александровна считала, что этим она повысит ценность работ сына.

В более поздние времена, когда зрение и здоровье В.Я. ухудшилось, он поведал мне, что по мысли его мамы куплен проектор: на лист бумаги проецируется изображение его прежней работы, обводится мамой, потом Яковлев «раскрашивает». Ему это очень нравилось. Я отнеслась с сомнением к такой затее, но когда, некоторое время спустя, я увидела то, что получается таким способом, согласилась: это были работы Яковлева.

Однажды мы (я и Яковлев) мистифицировали Флешина (московский собиратель живописи того времени). Яковлев приехал ко мне. Я только что вернулась из путешествия по европейскому северу России, привезла некоторое количество этюдов. Володе они очень понравились (Правда, это не говорит об их высоком качестве, т.к. на него производило впечатление всё, что ему, незрячему в полной мере, было не доступно. Все его пейзажи были умозрительны и, как правило, великолепны.) Неожиданно В.Я. предложил: «Поедем к Флешину. Он меняет работы на книги по искусству. Мне было интересно, я делала тогда только первые шаги в искусстве. Поехали. Когда начали показывать, Володя не сказал, что это не его работы. Представленная живопись Флешину понравились. «Ты очень изменился», - удивлялся он. Выбрал несколько работ. Помню, что среди них было «Люпиновое поле». Яковлев сознался в нашей мистификации. Было предложено несколько книг, среди них крошечная книжечка чёрно-белых репродукций Ланского, которой я очень дорожила впоследствии.

Я была польщена. Однако произошла заминка: я хотела подписать работу, но, кажется, это мне не удалось. Флешин возражал. Позднее мне рассказывали, что «Люпиновое поле» висело на почётном месте над диваном в той комнате, где мы совершали эту «сделку». Как замечает М.Гробман в ранее цитируемой книге: «У Володьки проскальзывают бредовые мысли - предвестники беды…Он мечтает о жене».

Был момент, когда Яковлев начал посещать школу для людей с теми или иными ограниченными возможностями. Как-то он сказал, что у него есть невеста, его соученица. Он собирается жениться. Рассказывал о ней. Слова были так убедительны, что я решилась поинтересоваться: знает ли она о его намерениях. «Нет. Как ты не понимаешь, если узнает, невесты не будет». Я была поражена таким более чем здравым ответом.

Когда Володя бывал у меня, мы часто рисовали. Сохранились два портрета Яковлева, сделанных мною, углем и гуашью. Помню, как, взглянув на результат моей работы, он воскликнул: «Леночка, зачем ты меня таким нарисовала? Сразу видно, что на мне никто не женится».

В этот же «школьный» период произошёл такой случай: однажды Володя приехал ко мне, привёз и показал несколько замечательных работ – ранние небольшие абстракции. Спросил, нравятся ли они мне. Конечно, нравились, но что-то насторожило в его тоне. Тут же он попросил меня выучить с ним урок географии. Я почувствовала, что мы вступаем в область «товарно-денежных» отношений. Это было для меня неприемлемым. Я отказалась. Володя убрал в папку привезённые работы и твёрдо потребовал, чтобы я отдала всё, написанное им у меня.

Я не возражала, но напомнила ему, что некоторые работы он объявлял подаренными мне сразу после написания. Были и такие, которые мы писали вместе. Володя согласился, остальные увёз.
Я не стала бы рассказывать этот эпизод, который выглядит не слишком комплиментарным для обоих, если бы не его продолжение несколько лет спустя.

Я уже упоминала о совместной со Светой Никольской поездке в Пансионат № 13. Воскресенье - приёмный день. Несчастные обитатели бывшего монастыря толпились в прихожей в ожидании своих близких. Володя быстро угадал, что он дождался. После первых моих слов узнал меня и сразу же почти со слезами: «Леночка, зачем я тогда забрал у тебя работы». Такая была история.

Был случай, когда Яковлев пригласил меня посетить Эрнста Неизвестнго. Мастерская, в которую мы направились, была на Чистых прудах. Мы вошли во двор. Яковлев встал по середине и закричал: «Эрнст! Эрнст!». Появился Неизвестный. Принял он Яковлева и его спутницу, т.е. меня, очень внимательно.

Умер Володя Яковлев в октябре 1998 года. Но до того мы виделись в психоневрологическом диспансере в Москве, в доме Светы Никольской, которая взяла его на побывку из приюта для душевно больных №13, который помещался в заброшенном монастыре недалеко от Черноголовки. Посещала в первой Градской больнице, в академическом пансионате, куда его устроил некий почитатель, в Федоровском центре и снова в московском психоневрологическом диспансере. Везде он был очень несчастный, голодный, больной. Света Никольская узнала о его местонахождении из фильма Свибловой «Чёрный квадрат», показанного по телевизору. Она очень много сделала для Яковлева в это время: навещала, возила ему еду, Однажды добилась разрешения и взяла его домой на несколько дней. Это оказалось тяжелым испытанием: Володя не мог уже быть без постоянного присмотра врачей и лекарств. Я приехала в один из этих дней, чтобы повидаться с В.Я. Решили пойти погулять. Я предложила несколько вариантов, но Володя настаивал на том, чтобы пойти с ним в булочную. Там попросил купить батон белого хлеба. Фантазией оказалась и идея его весьма комфортного проживания в академическом пансионате. Причина та же.

10 октября 1998 года в момент последнего прощания в церкви Святителя Николая на Ордынке лицо Яковлева выглядело значительным и даже красивым.

2009 год.

СОБЫТИЯ
КОНТАКТЫ
ENGLISH >>